– Пришел молодой сын преступника, сын преступника, сын преступника, пришел молодой сын преступника, сказал тихонько…[20]
Они всегда становились изобретательными, когда хотели помучить других.
Мука застлала мне глаза, и я отчаянно заморгал. Мимо под уклон дороги прокатилось яблоко, а за ним клубень сельдерея. Кто-то пнул меня в спину. Я вздрогнул, корчась от боли, и двое держащих меня мальчишек не упустили возможности пнуть меня в лицо несколько раз. Я попытался отвернуться, но их измазанные глиной ботинки мелькали со всех сторон. Едва опустошив мой рюкзак, остальные мальчишки присоединились к избиению. Я чувствовал во рту привкус металла, крови. Я сплюнул и закашлялся. На этот раз они были настроены серьезно. Я знал, что они убьют меня.
Один из них наступил мне на голову. Он пинал меня сверху вниз, втаптывая в землю. Сильно. Решительно. Так же обычно затаптывали кротовые норы. С подошвы его ботинка сыпалась грязь, пачкая мне голову.
«Сын преступника» было последним, что я услышал, а последним, о чем я мог думать, была струйка крови, вытекшая у мамы из уха и засохшая тонкой линией на лице, которую я заметил, когда отец принес ее домой. Они выбили моей маме мозги. А теперь они выбили мозги мне. И пусть это были жители деревни, а не горожане, какая разница? Мы с ними никогда не смогли бы ужиться.
И тут мир внезапно накренился. Казалось, что моя голова покатилась вниз по наклонной дороге вслед за яблоками. Из Альменена туда, где находилась Ревекка.
Ревекка
Крысы могли выжить, даже если их спускали в унитаз. Они все равно могли найти дорогу назад. Не помню, где я услышала об этом. Возможно, от одной из одноклассниц. Конечно, она рассказывала об этом своим подругам, а не мне, потому что в школе девочки со мной не разговаривали. Только обо мне.
Я всегда хотела стать частью их мира. Я хотела быть как все. Такой же нормальной, как они. Как же быстро все изменилось. Теперь мне хотелось стать крысой. Крысой, которая могла найти дорогу домой. Постоянно передвигаясь на четвереньках в своей норе в подвале, я уже была близка к этому.
Я перевернулась на спину, пытаясь найти безболезненное положение для покрытого царапинами и синяками тела. Заметил ли кто-нибудь в школе, что я исчезла? Заметила ли мама? Скорее всего, нет. Моя мать уже давно ни на что не реагировала, когда я возвращалась днем с уроков. Ей было все равно, приходила ли я вообще. А одноклассницы? Стоило мне подойти к ним, чтобы вместе посмеяться или просто послушать их, они всячески делали вид, что я была для них пустым местом. Грязным пустым местом. Иногда они гримасничали и махали перед носом руками с накрашенными ногтями, приговаривая: «Вы чувствуете? Кажется, чем-то воняет». Я понимала, что они подразумевали меня.
Я мылась как одержимая, отскребая себя с мылом до красноты. Я купила в супермаркете духи, чтобы скрыть запах горелого дерева, леса и скота, но это не помогло. Девочки все равно чувствовали, что я отличаюсь от них: «Фу, что это за запах?», «Опять пахнет деревенщиной!». В какой-то момент я перестала держаться рядом с ними и просто ждала Иессея на школьной площадке. Иессей… Все в поселении считали, что мы с ним обязательно поженимся и заведем детей хотя бы потому, что выбирать нам было не из кого. На одной из проповедей наш священник сказал, что я была последней плодовитой женщиной в поселении, и потому все надеялись на наше с Иессеем потомство. Они решили все за меня, а я вообразила, что могу изменить свою судьбу.