Я стою в пустом коридоре, сжимая кулаки. Потому что понимаю, или теща или жена врет.
У Марины нет подруг.
Я выжег ее социальное поле каленым железом за эти годы. Она не могла просто уехать проветриться.
Это бунт.
Возвращаюсь в кабинет и хватаю телефон.
Сердце ухает в груди, когда я набираю номер Ильюхи.
— Все идет по одному месту, — без приветствия говорю я. — Мне нужно как можно скорее получить доверенность.
— Серый, не кипишуй, все будет нормуль, — сонно бормочет приятель. — Завтра все сделаем. Обещаю.
И кладет трубку.
А я продолжаю метаться по дому.
Если Марина сейчас у отца или у юристов — мне конец.
Завтрашний визит к нотариусу должен состояться любой ценой, даже если мне придется тащить старика в нотариальную контору на аркане.
Где ты, Марина? Куда ты спряталась, дрянь такая?
Чувствую, как липкий страх начинает просачиваться сквозь мою ярость.
Моя жизнь дала трещину, и из этой трещины несет могильным холодом. Ну, или бедностью. Что одно и то же.
В таком состоянии досыпать я не ложусь. Впрочем, за окном уже встает солнце. Пока я метался по дому от очередного финта, который выкинула женушка, наступило утро.
Подхожу к окну. Яркие солнечные лучи окончательно будят меня. И я понимаю, что у меня нет времени на панику. Действовать надо быстро.
Если Марина, скажем так, очнулась, значит, первый удар будет нацелен на отца. Виктор Викторович — мой главный актив и моя главная угроза.
То, что теща гостит у нас, мне только на руку.
Я сажусь в машину и мчусь домой к свекру. Это десять минут в пути, они пролетают как одно мгновение.
Помощница открывает мне дверь. И я стремительным шагом иду в одно единственное место, где может сейчас быть старый хрыч.
Без стука вхожу в его кабинет.
Дед сидит в кресле у окна, смотрит на заснеженный сад. Перед ним — раскрытая шахматная доска.
Он выглядит потерянным, его снедает тревога за дочь, и это его состояние мне снова на руку.
— Виктор Викторович, — я вхожу мягко, закрывая за собой дверь на защелку. — У меня плохие новости.
Дед вздрагивает, поворачивает ко мне осунувшееся лицо.
— Что? Марина? Ей хуже?
— Хуже, — я тяжело вздыхаю и сажусь напротив. — У нее начался острый психоз. Она обвинила всех нас в заговоре. И ушла ночью из дома. Я боюсь, что ее могут использовать конкуренты. Теперь звонят какие-то люди, представляются адвокатами… Папа, вы же понимаете, в таком состоянии она может подписать что угодно.
Вижу, как у тестя начинают дрожать руки. Старик слаб.
— Что же делать, Сережа? Нужно ее найти!
— Я уже ищу. Мои люди на ногах. Но сейчас главное — обезопасить вас и компанию. Вы должны быть вне зоны доступа, пока я не улажу этот скандал. Никаких звонков, никаких встреч.
Я протягиваю руку и как бы невзначай забираю его мобильный телефон, лежащий на столе.
— Я заберу это, Виктор Викторович. Вам нельзя нервничать, а сейчас начнут обрывать телефоны журналисты и эти лже-адвокаты. Я поставлю его на зарядку у себя.
— Но как же… — он пытается возразить, но я перебиваю его, мягко надавливая на плечо.
— Это для вашего блага. И для блага Марины. Я сейчас вызову охрану, они встанут у дверей дома. Никого не впускать и не выпускать. Это карантин, папа. Информационный карантин.