Выхожу из кабинета и запираю его на ключ снаружи. Сердце колотится в горле.
Иду в прихожую, нахожу домашний радиотелефон и просто вырываю шнур из розетки. Перерезаю его кухонными ножницами и швыряю в мусорное ведро.
Достаю телефон, набираю номер.
— Лиля! — командую я. — Слушай меня внимательно!
Она отзывается обиженным голосом, и я представляю, что ее глаза опухли от слез. Ну и ладно. Сама запрыгнула на меня, пусть теперь не жалуется.
— Чего тебе?
— Заткнись и слушай. Не подпускай мать к телефону. Если кто-то придет, тоже ее не выпускай. Скажи, что ей плохо, что она спит под лекарствами. Если увижу ее с телефоном в руках, нам конец. Поняла?
Лиля ахает то ли от нарисованных мной перспектив, то ли напуганная моей внезапной жестокостью. Она видит, что маска доброго зятя слетела с меня окончательно.
Сбрасываю наш разговор, и вызываю по телефону охранников как дома тестя, так и своего дома с Мариной.
— Никаких визитов. Никаких курьеров. Если появится Марина Викторовна — немедленно заблокируйте ее в машине и вызовите меня. Если потребуется можно применить силу. Она невменяема.
Иду в гостиную, сажусь на диван и смотрю на часы. Десять утра. До назначенного нотариусом времени осталось несколько часов.
Если я не смогу привезти туда тестя, я вызову нотариуса сюда. Своего, проверенного нотариуса, который подпишет бумаги, даже если Виктор Викторович будет в полуобмороке.
Теперь, когда я контролирую каждый вдох в этом доме, это должно сработать.
Где бы ты ни была, Марина, ты не сможешь достучаться до отца.
Но все равно мне надо быть готовым ко всему.
Достаю из ящика стола тяжелый кастет и верчу его в руках.
Глава 22
Лиля
Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодным обоям, и мелко дрожу. В ушах до сих пор звенит рык Сергея: «Пошла вон!»
Как он смеет? Я же ради него терплю все это! Прячусь по углам, как приживалка, жду, пока он закончит играть в благородного мужа. А он обращается со мной, как с дворовой девкой.
К горлу подступает удушливый, горький ком обиды. Мне нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Чтобы кто-то сказал, что я ни в чем не виновата, что я просто хочу счастья.
Я толкаю дверь на кухню.
Мама сидит за столом, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем. Она выглядит постаревшей лет на десять: седые пряди выбились из прически, под глазами залегли темные тени. В воздухе тяжело пахнет корвалолом.
— Мам… — всхлипываю я, бросаясь к ней.
Я падаю на стул рядом, утыкаюсь лицом в ее теплое, мягкое плечо и начинаю рыдать. Искренне, навзрыд, жалея саму себя.
— Лилечка, девочка моя, ну что ты, что ты… — мама тут же отставляет чашку, обнимает меня, начинает гладить по волосам. Ее руки дрожат. — Испугалась Сережу? Он сейчас сам не свой, кричит… У него такой стресс, отец сильно сдал, компания на нем, Мариночка пропала.
— Мне так тяжело, мам! — вою я, цепляясь за ее кофту. — Я больше не могу в этом дурдоме! Почему я должна все это терпеть? Моя молодость проходит в этом склепе? Я тоже живая, я хочу жить!
Мама тяжело вздыхает, целует меня в макушку. В ее голосе звучит бесконечная усталость.