Нахожу Анну Петровну на кухне. Она протирает и без того чистую столешницу, ее движения суетливы, выдают тревогу.
Отличный момент. Самое время заронить в ней сомнения.
Я вхожу, тяжело опускаюсь на стул и роняю голову на руки. Издаю глубокий, полный страдания вздох.
— Сереженька? — теща тут же оборачивается. В ее голосе испуг. — Что случилось? Ты чего такой бледный?
Я медлю пару секунд, якобы собираясь с силами. Поднимаю на нее глаза — в них должна быть смесь боли, растерянности и бесконечной преданности.
— Анна Петровна… я просто не знаю, что делать, — мой голос ломается. — Я в тупике. Я так стараюсь, так хочу, чтобы ей было легче, а она…
— Кто? Марина? — она присаживается рядом, кладет свою пухлую ладонь на мою руку. — Обидела тебя?
— Если бы просто обидела, — я горько усмехаюсь, отводя взгляд. — Мне кажется… мне страшно это говорить, но мне кажется, болезнь бьет не только по почкам. Она бьет по голове.
Теща ахает, прижимая руку к губам.
— Что ты такое говоришь?
— Интоксикация, — шепотом произносу я страшное слово. — Я читал, что при таких запущенных случаях, когда диализ плохо переносится… токсины отравляют мозг. Начинается паранойя. Агрессия. Галлюцинации.
Я вижу, как расширяются глаза Анны Петровны. Она глотает наживку.
— Сегодня я пришел к ней, хотел помочь раздеться, чаю предложить. А она… — я делаю паузу, чтобы голос дрогнул. — Она набросилась на меня. Кричала, что я чудовище, что я жду ее смерти. Что я ее обманываю, обкрадываю… Анна Петровна, вы же знаете, как я к ней отношусь! Я же пылинки с нее сдуваю!
— Знаю, Сереженька, знаю! — скорбным тоном говорит теща. У нее на глазах появляются слезы. — Ты у нас тоже святой человек, столько терпишь.
— Дело не во мне, — я сжимаю ее руку, заглядывая в глаза с мольбой. — Я стерплю. Я мужик. Но она и про вас говорила… странное. Что вы ее предали. Что вы сговорились. Это бред, понимаете? Чистой воды бред преследования.
Анна Петровна бледнеет.
— Господи… бедная девочка… Неужели у нее и вправду рассудок мутится?
— Боюсь, что так, — киваю я скорбно. — И самое страшное, что она может это наговорить чего угодно. Отцу, врачам, знакомым. Придумает, что мы ее травим, или что я бизнес хочу отжать. Люди же могут поверить. Это же позор какой будет. И для Виктора Викторовича удар.
— Ох, Сережа, ты прав, — теща начинает нервно теребить фартук. — Отцу нельзя волноваться. Что же делать?
— Нам нужно быть снисходительными, — мягко наставляю я. — Не принимать ее слова всерьез. Если она начнет обвинять, кричать, жаловаться — просто соглашаться и успокаивать. Как с душевнобольной. Понимаете? Не спорьте с ней. И главное — не верьте ни единому слову. Это говорит не наша Марина, это говорит ее болезнь.
— Ты прав, сынок, — она всхлипывает. — Какой ты мудрый. Как хорошо, что ты у нас есть. Я бы с ума сошла.
Я встаю и обнимаю ее за плечи. Она тыкается мне в грудь мокрым носом, и я глажу ее по седым волосам.
— Ну, ну, не плачьте, мама. Мы справимся. Главное — мы вместе. И мы должны беречь Марину от самой себя.
Поверх ее головы я смотрю в темное окно. Губы сами собой растягиваются в ухмылку.